Неточные совпадения
Ну, Сонюшка, тебе
покой я дам:
Бывают странны сны, а наяву
страннее;
Искала ты себе травы,
На друга набрела скорее;
Повыкинь вздор из головы;
Где чудеса, там мало складу. —
Поди-ка, ляг, усни опять.
У него шевельнулась
странная мысль. Она смотрела на него с спокойной гордостью и твердо ждала; а ему хотелось бы в эту минуту не гордости и твердости, а слез, страсти, охмеляющего счастья, хоть на одну минуту, а потом уже пусть потекла бы жизнь невозмутимого
покоя!
Левин прочел написанное
странным, родным ему почерком: «Прошу покорно оставить меня в
покое. Это одно, чего я требую от своих любезных братцев. Николай Левин».
Люблю отчизну я, но
странною любовью!
Не победит ее рассудок мой.
Ни слава, купленная кровью,
Ни полный гордого доверия
покой,
Ни темной старины заветные преданья
Не шевелят во мне отрадного мечтанья.
Бывает такой
странный свет: он гонит прочь
покой нервозных душ и наполняет тяжкими предчувствиями душу.
Окна и двери в комнатах были открыты настежь, но, несмотря на это, в воздухе стоял тяжелый,
странный запах, То была смесь запаха ветхих, заброшенных
покоев с приятным, но едким, наркотическим запахом тепличных растений, недавно принесенных из оранжереи в комнаты…
Это было
странное, едва уловимое предчувствие тревоги; оно не колебало
покоя души, а только касалось его легко, как тень.
Мерною, твердою походкою вышла игуменья Досифея, в сопровождении Серафимы, шедшей в почтительном отдалении, из своей кельи спустилась по лестнице на двор монастыря, так как послушница Мария, получившая такой
странный и вместе страшный гостинец, жила во флигеле, противоположном тому главному монастырскому корпусу, где находились
покои матушки-игуменьи.
— Да, да, завтра, завтра мы хороним нашу голубицу! Вынос из дома будет ровно в одиннадцать часов пополуночи… Отсюда в церковь Николы на Курьих Ножках… Знаете?
Странные какие имена у ваших русских церквей! Потом на последний
покой в матушке земле сырой! Вы пожалуете? Мы недавно знакомы, но, смею сказать, любезность вашего нрава и возвышенность чувств…
Ида знала эту доску, знала, что за нею несколько выше скоро выдвинется другая, потом третья, и каждая будет выдвигаться одна после другой, и каждая будет, то целыми тонами, то полутонами светлей нижней, и, наконец, на самом верху, вслед за полосами, подобными прозрачнейшему розовому крепу, на мгновение сверкнет самая
странная — белая, словно стальная пружина, только что нагретая в белокалильном пламени, и когда она явится, то все эти доски вдруг сдвинутся, как легкие дощечки зеленых жалюзи в окне опочивального
покоя, и плотно закроются двери в небо.
Я вслушивался в эти разговоры, и желчь все сильнее и сильнее во мне кипела. Я не знаю, испытывал ли читатель это
странное чувство самораздражения, когда в человеке первоначально зарождается ничтожнейшая точка, и вдруг эта точка начинает разрастаться, разрастаться, и наконец охватывает все помыслы, преследует, не дает ни минуты
покоя. Однажды вспыхнув, страсть подстрекает себя сама и не удовлетворяется до тех пор, пока не исчерпает всего своего содержания.
Артур попросил у Блаухер бумаги и, сев на стол, написал Пельцеру письмо. Он написал, что завещание получено и что желательно было бы знать, какая судьба постигла те деньги, которые получались до сих пор с имения, завещанного ему матерью? Письмо было отдано фрау Блаухер, которая на другой день и отослала его на почтовую станцию. Через неделю был получен от Пельцера ответ. Ответ был довольно
странный и загадочный: «Ничего я не знаю, — писал Пельцер. — Не знаю ни завещания, ни денег. Оставьте нас в
покое…»
Его
странная погоня за словами не давала мне
покоя, я хотел понять — чего он ищет?
Мне все казалось
странным, как это вы, тяжело больные, вместо того чтобы находиться в
покое, очутились на пароходе, где и духота, и жар, и качка, все, одним словом, угрожает вам смертью, теперь же для меня все ясно…